вокруг этого желанного знамения...

     И вот он возносится к светлым полям.

     Поднимается  медленно, по  спирали,  будто  взбираясь  вверх  по  шахте

колодца,  которая тут  же  смыкается под ним.  И  по  мере того  как  Фабьен

поднимается,  тучи  утрачивают свой грязный цвет, они  плывут навстречу, как

волны, и становятся все чище, все белее. И вот Фабьен вырывается из облаков.

     Он   поражен,  ослеплен  неожиданными  потоками  света.  Он  должен  на

несколько  секунд закрыть глаза.  Никогда  бы  пилот  не поверил, что ночные

облака  могут  быть  так  ослепительно ярки, -- полная  луна  и  блеск  всех

созвездий превратили их в лучезарные волны.

     Одним прыжком вынырнув из туч, самолет в тот же миг  оказался в царстве

неправдоподобного покоя.  Сюда не доходила  ни малейшая  зыбь. Точно  лодка,

миновавшая мол, самолет зашел  в защищенные воды. Он словно бросает якорь  в

неведомом  уголке моря, в укромной  бухте  зачарованных островов. Внизу, под

самолетом, бушует ураган; там совсем другой мир, толща в три тысячи  метров,

пронизанная  бешеными порывами  ветра, водяными  смерчами, молниями; но этот

мир урагана обращает к звездам лицо из хрусталя и снега.

     Фабьену мнится, что он достиг преддверия рая:  все вдруг  засверкало --

руки, одежда, крылья. Свет идет не  от звезд; он  бьет снизу, он вокруг,  он

струится из этих белых масс.

     Тучи, распластавшиеся под самолетом, отражают снежный блеск, полученный

ими  от  луны.  Они  блестят, лучатся  и слева и справа, высокие, как башни.

Экипаж купается  в молочных  потоках света. Обернувшись, Фабьен  видит,  как

улыбается бортрадист.

     -- Дело пошло на лад! -- кричит радист.

     Но голос тонет в шуме полета, и единственной связью между ними остаются

улыбки. "Я окончательно сошел с ума, -- думает Фабьен. -- Я улыбаюсь... А мы

погибли."

     Но все-таки тысячи темных рук выпустили их. С Фабьена сняли путы, как с

пленника, которому позволено немного погулять в одиночестве среди цветов.

     "Чересчур красиво", -- думает Фабьен. Он блуждает  среди звезд, которые

насыпаны густо, как  золотые монеты клада; он  блуждает в  мире, где,  кроме

него, Фабьена, и его товарища, нет ни единого живого существа. Подобно ворам

из древней легенды, они замурованы в сокровищнице, из которой им никогда уже

не  выйти.  Они  блуждают  среди  холодных  россыпей драгоценных  камней  --

бесконечно богатые, но обреченные.

XVII

     Один из  радиотелеграфистов  патагонского  аэродрома Комодоро-Ривадавия

сделал вдруг резкое движение рукой, и сразу все  те, кто, томясь  бессилием,

нес этой ночью вахту  на радиостанции, сгрудились вокруг него, нагнулись над

его столом.

     Они  склонились к ярко освещенному листку чистой  бумаги.  Рука радиста

еще колебалась в нерешительности, она еще держала в плену заветные буквы, но

пальцы уже дрожали, карандаш покачивался.

     -- Грозы?

     Он кивнул. Треск разрядов мешал ему.

     Вот радист начертил несколько неразборчивых значков. Потом слова. И уже

можно разобрать текст:

     "Блокированы над  ураганом,  высота три тысячи восемьсот. Идем прямо на

запад, в глубь  материка, так  как были снесены  к  морю. Под  нами сплошная

облачность.  Не  знаем,  ушли  уже  от  моря или нет. Сообщите, как  глубоко

распространилась буря".

     Чтобы передать эту радиограмму  в Буэнос-Айрес, пришлось,  из-за грозы,

пересылать ее по  цепочке, от  станции  к  станции. Послание продвигалось  в

ночи, как сторожевой огонь, зажигаемый от вышки к вышке.

     Буэнос-Айрес распорядился ответить:

     -- Буря над всем материком. Сколько у вас осталось бензина?

     -- На полчаса.

     И эта фраза -- от дежурного к дежурному -- достигла Буэнос-Айреса.

     Экипаж  был  обречен: меньше чем через тридцать  минут он  погрузится в